Ирмос Аввакума Выстилая жгучим ветром скатертью следы на склонах гор, взволновал Ты скал трусливую трепещущую ткань, только реки всё журчат, гремя, как цепи, и просвистывают стрелы на тот берег, где взбегают по крутой породе горной вверх породистых оленей тропы снопом.
Следом вальсирующим своим береги, Царица.
Саровский Зайчиком солнечным и лунным во сне привидившись, спустясь, коснувшись носочком поля бежишь — и запомнило поле; и раб умилённый твой шёл по пятам, и от мёрзлой согретой земли снопом брызгал огонь, и крыжовник кустами в следах прорастал. Лоскутом к одеялу лоскутному строчкой пришей, — ты велела — удел твой, как небо к земле. Бегут строки и реки, и веки кратчайшим путём, на постой задержась там, где помнят тебя.
Слову от чернил твоих научи, Всепетая.
Ходасевич Где на паволоке тёмных лесов поволокой европейская ночь волоокие нам застит глаза, отчего мы и немы и не спим, где над нами и парламенты сов и отряда рукокрылых чины, во флаконы окунаясь, из клякс мы разводим и слова и цветы — там твой образ над кроватью всегда, как здоровье этой страны, как рука опеки Его.
Слава Ему.
Мицкевич Скальным сланцевым осколком стекла режут ризу резаки этажей, соскребая серебро облаков, обнажая хитон неба под ней, покрывалом складок льющийся вниз, словно дождь с окладов фальцевых крыш, точно капля на каёмке окна — убедись, что не сорвалась она. Отражающую фликером всё: предрассветное индиго и кровь, и мафорий, и сапфир — не разлей, донеси в ладонях каплею льда, к стенам фарного костёла, туда, отколовшимся младенцем — в ладонь, растопляющую Слово и жизнь.
И ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.
Пярт Низбегая кроткой рекой из земель вознесённых, я оставляю сердце своё, пусть же бродит до дня в ледниках и снегах средь высоких гор севера, где сгорает потоков вода и шумят наводнения. Где бы ни было, помню я Сердце и меряю пульс, нагоняя оленей и диких косулей преследуя.
